Неточные совпадения
— Милушкин, кирпичник! мог поставить печь в каком угодно доме. Максим Телятников, сапожник: что шилом кольнет, то и сапоги, что сапоги, то и спасибо, и хоть бы в рот хмельного. А Еремей Сорокоплёхин! да этот мужик один
станет за всех, в Москве торговал, одного оброку
приносил по пятисот рублей. Ведь вот какой народ! Это не то, что вам продаст какой-нибудь Плюшкин.
— Я эту теорию его знаю. Я читала его
статью в журнале о людях, которым все разрешается… Мне
приносил Разумихин…
И
стал он тут опять бегать, и все бил себя в грудь, и серчал, и бегал, а как об вас доложили, — ну, говорит, полезай за перегородку, сиди пока, не шевелись, что бы ты ни услышал, и стул мне туда сам
принес и меня запер; может, говорит, я тебя и спрошу.
Я вот, Родя, твою
статью в журнале читаю уже в третий раз, мне Дмитрий Прокофьич
принес.
Все в том, что я действительно
принес несколько хлопот и неприятностей многоуважаемой вашей сестрице;
стало быть, чувствуя искреннее раскаяние, сердечно желаю, — не откупиться, не заплатить за неприятности, а просто-запросто сделать для нее что-нибудь выгодное, на том основании, что не привилегию же в самом деле взял я делать одно только злое.
И когда турки, обрадовавшись, что достали себе такого слугу,
стали пировать и, позабыв закон свой, все перепились, он
принес все шестьдесят четыре ключа и роздал невольникам, чтобы отмыкали себя, бросали бы цепи и кандалы в море, а брали бы наместо того сабли да рубили турков.
На Щуку подан в суд донос,
Что от неё житья в пруде не
стало;
Улик представлен целый воз,
И виноватую, как надлежало,
На суд в большой лохани
принесли.
Если приказчик
приносил ему две тысячи, спрятав третью в карман, и со слезами ссылался на град, засухи, неурожай, старик Обломов крестился и тоже со слезами приговаривал: «Воля Божья; с Богом спорить не
станешь! Надо благодарить Господа и за то, что есть».
— Надеюсь, что ты понял свой проступок, — говорил Илья Ильич, когда Захар
принес квасу, — и вперед не
станешь сравнивать барина с другими.
Путешественник, условясь о пребывании своем с услужливою старушкою или парнем,
становится на двор, где намерен
приносить жертву всеобожаемой Ладе.
Когда я
принес манишку Карлу Иванычу, она уже была не нужна ему: он надел другую и, перегнувшись перед маленьким зеркальцем, которое стояло на столе, держался обеими руками за пышный бант своего галстука и пробовал, свободно ли входит в него и обратно его гладко выбритый подбородок. Обдернув со всех сторон наши платья и попросив Николая сделать для него то же самое, он повел нас к бабушке. Мне смешно вспомнить, как сильно пахло от нас троих помадой в то время, как мы
стали спускаться по лестнице.
Серпуховской придумал ему назначение в Ташкент, и Вронский без малейшего колебания согласился на это предложение. Но чем ближе подходило время отъезда, тем тяжелее
становилась ему та жертва, которую он
приносил тому, что он считал должным.
Лидия Ивановна уже
стала успокоиваться, как на другое же утро ей
принесли записку, почерк которой она с ужасом узнала.
И Левин с удивлением увидел, что она взяла вязанье, которое она
принесла ночью, и опять
стала вязать.
После помазания больному
стало вдруг гораздо лучше. Он не кашлял ни разу в продолжение часа, улыбался, целовал руку Кити, со слезами благодаря ее, и говорил, что ему хорошо, нигде не больно и что он чувствует аппетит и силу. Он даже сам поднялся, когда ему
принесли суп, и попросил еще котлету. Как ни безнадежен он был, как ни очевидно было при взгляде на него, что он не может выздороветь, Левин и Кити находились этот час в одном и том же счастливом и робком, как бы не ошибиться, возбуждении.
— Ну, зимою, конечно, мне хуже: потому — темно; свечку зажечь жалко, да и к чему? Я хоть грамоте знаю и читать завсегда охоча была, но что читать? Книг здесь нет никаких, да хоть бы и были, как я буду держать ее, книгу-то? Отец Алексей мне, для рассеянности,
принес календарь, да видит, что пользы нет, взял да унес опять. Однако хоть и темно, а все слушать есть что: сверчок затрещит али мышь где скрестись
станет. Вот тут-то хорошо: не думать!
У одного индейца был слон. Хозяин дурно кормил его и заставлял много работать. Один раз слон рассердился и наступил ногою на своего хозяина. Индеец умер. Тогда жена индейца заплакала,
принесла своих детей к слону и бросила их слону под ноги. Она сказала: «Слон! ты убил отца, убей и их». Слон посмотрел на детей, взял хоботом старшего, потихоньку поднял и посадил его себе на шею. И слон
стал слушаться этого мальчика и работать для него.
Котят было пять. Когда они выросли немножко и
стали вылезать из-под угла, где вывелись, дети выбрали себе одного котенка, серого с белыми лапками, и
принесли в дом. Мать раздала всех остальных котят, а этого оставила детям. Дети кормили его, играли с ним и клали с собой спать.
Маша
принесла уголья, положила под снопы и
стала дуть.
Костер
стал гореть не очень ярко; тогда пожарные, входя во дворы,
приносили оттуда поленья дров, подкладывали их в огонь, — на минуту дым
становился гуще, а затем огонь яростно взрывал его, и отблески пламени заставляли дома дрожать, ежиться.
Клим сходил вниз,
принес бутылку белого вина, уселись втроем на диван, и Лидия
стала расспрашивать подругу: что за человек Иноков?
Выпив чаю, он
стал дожидаться, когда его позовут на допрос; настроение его не падало, но на допрос не позвали, а
принесли обед из ресторана, остывший, однако вкусный.
Дни потянулись медленнее, хотя каждый из них, как раньше,
приносил с собой невероятные слухи, фантастические рассказы. Но люди, очевидно, уже привыкли к тревогам и шуму разрушающейся жизни, так же, как привыкли галки и вороны с утра до вечера летать над городом. Самгин смотрел на них в окно и чувствовал, что его усталость растет,
становится тяжелей, погружает в состояние невменяемости. Он уже наблюдал не так внимательно, и все, что люди делали, говорили, отражалось в нем, как на поверхности зеркала.
Дожидаясь, когда Маракуев выкричится, Макаров встряхивал головою, точно отгоняя мух, и затем продолжал говорить свое увещевающим тоном: он
принес оттиск
статьи неизвестного Самгину философа Н. Ф.
Я
стал читать про себя молитву,
принося богу искреннее раскаяние во всех моих прегрешениях и моля его о спасении всех близких моему сердцу.
Я не знаю, с чем сравнить у нас бамбук, относительно пользы, какую он
приносит там, где родится. Каких услуг не оказывает он человеку! чего не делают из него или им! Разве береза наша может, и то куда не вполне,
стать с ним рядом. Нельзя перечесть, как и где употребляют его. Из него строят заборы, плетни, стены домов, лодки, делают множество посуды, разные мелочи, зонтики, вееры, трости и проч.; им бьют по пяткам; наконец его едят в варенье, вроде инбирного, которое делают из молодых веток.
Тут еще караульные
стали передавать ее из рук в руки, оглядывать со всех сторон, понесли вверх, и минут через пять какой-то старый тагал
принес назад, а мы пока жарились на солнце.
Кафры
приносили слоновую кость, страусовые перья, звериные кожи и взамен кроме необходимых полевых орудий, разных ремесленных инструментов, одежд получали, к сожалению, порох и крепкие напитки. Новые пришельцы приобрели значительные земли и поcвятили себя особой отрасли промышленности — овцеводству. Они облагородили грубую туземную овцу: успех превзошел ожидания, и явилась новая, до тех пор неизвестная
статья торговли — шерсть.
Слуга подходил ко всем и протягивал руку: я думал, что он хочет отбирать пустые чашки, отдал ему три, а он чрез минуту
принес мне их опять с теми же кушаньями. Что мне делать? Я подумал, да и принялся опять за похлебку,
стал было приниматься вторично за вареную рыбу, но собеседники мои перестали действовать, и я унялся. Хозяевам очень нравилось, что мы едим; старик ласково поглядывал на каждого из нас и от души смеялся усилиям моего соседа есть палочками.
В нашем доме за ставнем окна воробей свил гнездо и положил пять яичек. Мы с сестрами смотрели, как воробей по соломинке и по перышку носил за ставень и вил там гнездышко. А потом, когда он положил туда яйца, мы очень обрадовались. Воробей не
стал больше прилетать с перышками и соломой, а сел на яйца. Другой воробей — нам сказали, что один муж, а другой жена —
приносил жене червей и кормил ее.
На пятый день, в тот самый срок, как царевну
принес лев из пустыни, — червь ожил и опять
стал есть лист.
Если в ту же баню нетопленную
принесешь горячие кирпичи и
станешь лить на них воду, — выльешь шайку — она разойдется, и не будет видно, — воздух всосет ее в себя. Но если
станешь лить другую шайку, вода потечет каплями. Лишняя вода стечет каплями, и холодный воздух только будет держать одну шайку. В той же бане воздух, когда был горяч, впитал ушат, а когда холоден, может впитать только шайку.
Когда червь опять повырос, он опять умер, и на четвертый день, в тот самый срок, как коршуны
принесли царевну, червь ожил и опять
стал есть.
Однако кособрюхие не сразу испугались, а сначала тоже догадались: высыпали из мешков толокно и
стали ловить солнышко мешками. Но изловить не изловили, и только тогда, увидев, что правда на стороне головотяпов,
принесли повинную.
По случаю бывшего в слободе Негоднице великого пожара собрались ко мне, бригадиру, на двор всякого звания люди и
стали меня нудить и на коленки становить, дабы я перед теми бездельными людьми прощение
принес.
«Куда это зашел дед?» — думали мы, дожидаясь часа три. Уже с хутора давно пришла мать и
принесла горшок горячих галушек. Нет да и нет деда!
Стали опять вечерять сами. После вечера вымыла мать горшок и искала глазами, куда бы вылить помои, потому что вокруг все были гряды, как видит, идет, прямо к ней навстречу кухва. На небе было-таки темненько. Верно, кто-нибудь из хлопцев, шаля, спрятался сзади и подталкивает ее.
На другой день прихожу к ней и
приношу эту половину: «Катя, возьми от меня, мерзавца и легкомысленного подлеца, эту половину, потому что половину я прокутил, прокучу,
стало быть, и эту, так чтобы от греха долой!» Ну как в таком случае?
Но для того, чтобы сделать это кажущееся столь неважным дело, надо было очень много: надо было, кроме того, что
стать в постоянную борьбу со всеми близкими людьми, надо было еще изменить всё свое положение, бросить службу и пожертвовать всей той пользой людям, которую он думал, что
приносит на этой службе уже теперь и надеялся еще больше
приносить в будущем.
Вдруг слышу, Розовский из своей камеры через коридор кричит мне: «Что вы? зачем вы его зовете?» Я сказал что-то, что он табак мне
приносил, но он точно догадывался и
стал спрашивать меня, отчего мы не пели, отчего не перестукивались.
«Одно из двух: или она полюбила Симонсона и совсем не желала той жертвы, которую я воображал, что
приношу ей, или она продолжает любить меня и для моего же блага отказывается от меня и навсегда сжигает свои корабли, соединяя свою судьбу с Симонсоном», подумал Нехлюдов, и ему
стало стыдно. Он почувствовал, что краснеет.
Вера, на другой день утром рано, дала Марине записку и велела отдать кому-то и
принести ответ. После ответа она
стала веселее, ходила гулять на берег Волги и вечером, попросившись у бабушки на ту сторону, к Наталье Ивановне, простилась со всеми и, уезжая, улыбнулась Райскому, прибавив, что не забудет его.
Но при этом все ему хотелось вдруг
принести ей множество каких-нибудь неудобоисполнимых жертв, сделаться ей необходимым,
стать исповедником ее мыслей, желаний, совести, показать ей всю свою силу, душу, ум.
Чего это ей стоило? Ничего! Она знала, что тайна ее останется тайной, а между тем молчала и как будто умышленно разжигала страсть. Отчего не сказала? Отчего не дала ему уехать, а просила остаться, когда даже он велел… Егорке
принести с чердака чемодан? Кокетничала —
стало быть, обманывала его! И бабушке не велела сказывать, честное слово взяла с него —
стало быть, обманывает и ее, и всех!
— Вели
принести — как не быть? А битого мяса не
станете? Вчерашнее жаркое есть, цыплята…
Опенкин часа два сидел у Якова в прихожей. Яков тупо и углубленно слушал эпизоды из священной истории; даже достал в людской и
принес бутылку пива, чтобы заохотить собеседника к рассказу. Наконец Опенкин, кончив пиво,
стал поминутно терять нить истории и перепутал до того, что Самсон у него проглотил кита и носил его три дня во чреве.
На последней неделе Великого поста грудной ребенок «покрикастее» ходил по четвертаку в день, а трехлеток — по гривеннику. Пятилетки бегали сами и
приносили тятькам, мамкам, дяденькам и тетенькам «на пропой души» гривенник, а то и пятиалтынный. Чем больше
становились дети, тем больше с них требовали родители и тем меньше им подавали прохожие.
«Эрмитаж»
стал давать огромные барыши — пьянство и разгул пошли вовсю. Московские «именитые» купцы и богатеи посерее шли прямо в кабинеты, где сразу распоясывались… Зернистая икра подавалась в серебряных ведрах, аршинных стерлядей на уху
приносили прямо в кабинеты, где их и закалывали… И все-таки спаржу с ножа ели и ножом резали артишоки. Из кабинетов особенно славился красный, в котором московские прожигатели жизни ученую свинью у клоуна Таити съели…
Но она читала и думала, и
стала замечать, что такая помощь, которую оказывает она,
приносит гораздо меньше пользы, чем следовало бы.
Вера Павловна с первых же дней
стала приносить книги.
Она
стала видеть, что слишком много ее обманывают притворные или дрянные бедняки: что и людям, достойным помощи, умеющим пользоваться данными деньгами, эти деньги почти никогда не
приносят прочной пользы: на время выведут их из беды, а через полгода, через год эти люди опять в такой же беде.